Владимир Александрович
Разумный

Александр Николаевич Вертинский

В Москве затемненной...

Вьюжной зимой 1943 года,в полуголодной, но уже предпобедной Москве, в старой квартире на Тверской у разогретой добела печурки-времянки я наслаждался непривычном покоем. Не было в те дни занятий со взводом "всевобуча", который я как фронтовик-офицер готовил к будущим боям. Не было и лекций в Инженерно-строительном институте, приютившем меня вопреки запрету принимать в число студентов кадровых военных.

И вдруг - телефонный звонок, охрипший, сбивчивый голос друга детства и юности отца, непризнанного и поныне тонкого живописца Амшея Нюренберга. Он говорил быстро и невнятно: о морозе в его мастерской на Масловке, о рваных валенках, о заносах у стадиона " Динамо ". Наконец, осознал смысл происходящего - в Москву приехал Александр Вертинский, любовь и легенда многих поколений русской интеллигенции, а все старые друзья его - либо в отъезде и эвакуации, либо попросту не успавают добраться до вокзала. Он же ждет их, не хочет сразу же отправляться в номер " Метрополя ".

Не знаю, побил ли я тогда мировой рекорд по бегу, но уже через несколько минут был на Белорусском, на том самом, который открыл перед моими сверстникими-москвичами и мною дороги войны. Александр Николаевич одиноко стоял у выхода с перона, помахивая отходившей от него группе людей. Не помню, что я говорил кумиру нашей юности, песнями которого мы все заслушивались. Мы пошли по направлению к Садово-Триумфальной. Я, напрочь лишенный дара речи, все время смотрел на великого артиста, выразительно - монументального. Выговорил у Благовещенского переулка:" А вот здесь мы живем! Может быть, зайдете на минуту, обогреетесь? ". Только теперь, на склоне лет, понял, что квартира эта была хорошо знакома Александру Вертинскому, ибо она была до революции и в первые послереволюционные годы частью принадлежавшей отцу известной студии " Кино-Москва "

И вот он в комнате - мастерской моего отца кинорежиссера Александра Разумного, его друга с юных лет. Среди антикварных вещей и полотен -уникальнй концертный рояль " Рениш ". Два-три раза потерев руки над огнем, взглянув на шедевры древних китайских резчиков по дереву и кости Вертинский с таинственной, лишь ему присущей артистичностью присел у рояля. Аккорд, еще аккорд - и вдруг тихо, словно из приглушенного патефона, полилась песня. Нарастали до фортиссимо звуки, вызывая в душе веру, жажду красоты и любви..

Стук в дверь, тревожный и упорный, не остановил погруженного в музыку артиста, исполнявшего первую песню на русской земле, плотью от плоти он который был и всегда оставался. На пороге - соседка, Елена Ивановна Минаева, члены семьи которой в конце тридцатых годов были репрессированы.

"Володенька,- тихо проговорила она. - не заводи Вертинского так громко. Ведь люди разные вокруг...- И тут же добавила: Но патефон не выключай, а сделай чуть потише. Ведь это - его песни ".

А за стеной пел Вертинский, пел так, что в темном доме зажигались тусклым светом еще оклеенные наивными бумажными крестами окна, одно за другим, от этажа к этажу, словно общенародный салютгению России...